«Вот прапорщик юный со взводом пехоты. »

Глеб Борисович Удинцев родился в 1923 году в Москве. После окончания геофака МГУ работал в Институте океанологии им. П.П. Ширшова, а затем в Институте физики Земли им.О.Ю. Шмидта и в Геологическом институте РАН. В настоящее время руководит лабораторией геоморфологии и тектоники дна океанов в Институте геохимии и аналитической химии им. В.И. Вернадского РАН. Член-корреспондент РАН, профессор, доктор географических наук. Г.Б. Удинцев — участник Великой Отечественной войны (штурман самолета-бомбардировщика авиации дальнего действия), награжден боевыми и трудовыми орденами и медалями, дважды лауреат Государственной премии СССР.

. Я увожу к отверженным селеньям,

Я увожу сквозь вековечный стон,

Я увожу к погибшим поколеньям.

Оказавшись после нескольких лет скитаний в годы гражданской войны в Москве, вдали от родного Екатеринбурга и города юных лет Петербурга-Петрограда, мои родители часто любили вспоминать своих старых гимназических и университетских друзей. Кто-то остался на Урале и в Сибири, кто-то в Ленинграде, а кто и вовсе оказался на чужбине или пропал без вести. На воспоминания наводили встречи с родственниками и друзьями; немногие из них оказались в Москве и жили здесь постоянно, другие приезжали в столицу в командировки. В доме нашем всегда по выходным и воскресным дням полно бывало старых отцовских друзей, и рано или поздно начинались разговоры о делах минувших дней, относительно счастливых и безмятежных по сравнению с достаточно суровым, бурлящим событиями временем настоящим.

Мне тогда казалось порою странным, что взрослые уходят в своих воспоминаниях в такое далекое прошлое, именуемое ими обычно «царское время» или «до войны». Ведь это было, как я считал, так бесконечно давно! А было-то это всего лишь лет десять-пятнадцать тому назад. С позиций человека наших дней и моего нынешнего возраста — совсем недавно, и понятно теперь, что все вспоминавшееся ими было для них словно события вчерашнего дня.

Юность и молодость поколения моих родителей пришлись на время Первой мировой войны, февральской революции, октябрьского переворота и гражданской войны. Молодежь неотвратимо была вовлечена в эти события. Поэтому весьма характерным было, что с началом германской войны большая часть учащейся молодежи оказалась в рядах русской армии вольноопределяющимися — прапорщиками. Популярным был в те годы городской романс со словами: «Вот прапорщик юный со взводом пехоты готовится знамя полка защищать. » Хотя и говорилось в пословице тех лет, что «курица не птица, а прапорщик не офицер», а все же прапорщик был офицером, так же, как в годы Великой Отечественной войны — младший лейтенант, «Ванька взводный» армейского фольклора, на которого все шишки валятся. В составе как Красной, так и Белой армий было очень велико число такой молодежи. Меня поразило, когда я знакомился с мемуарной литературой о Белой армии, что в офицерстве преобладали совсем не аристократы, «корнеты Оболенские», не дети помещиков и капиталистов, а дети разночинной, как городской, так и деревенской интеллигенции, бывшие гимназисты, студенты, учителя, также были выходцами из этой среды и генералы Корнилов, Деникин, Алексеев, адмирал Колчак.

Особо хочется сказать об адмирале Колчаке, талантливом ученом, мужественном исследователе арктических морей, участнике экспедиций Академии наук и гидрографических работ в Арктике, приведших к открытию Северной Земли. Во время Первой мировой войны он блестяще руководил минно-заградительными операциями на Балтике, а затем проявил себя талантливым флотоводцем, командуя Черноморским флотом. Сложное стечение обстоятельств поставило его на пост командующего сибирской Белой армией и Верховного правителя России в 1919–1920 гг., а затем привело к трагической гибели в Иркутске.

Отцу моему на военной службе не пришлось быть из-за плохого зрения и туберкулезного заболевания. Однако «прапорщики юные» в его окружении были и среди родственников, и среди друзей. С военной службой была связана молодость трех моих дядьев. Мамин брат Михаил Метелкин в 1917 году окончил военное инженерное училище и стал прапорщиком в Перми. Георгий Малкин, муж маминой сестры Гали, учился в Германии в Высшем техническом училище города Цвикау и ушел на войну прапорщиком русской армии — на румынский фронт. Муж маминой сестры Веры окончил Морской кадетский корпус и служил на флоте мичманом; имени его я не запомнил, знаю только фамилию— Вердеревский. Военные судьбы выпали и двум друзьям детства и юности отца — Михаилу Коровину и Борису Герасимову.

Над письменным столом отца висела приколотая к стене фотография женщины в боярском уборе — это была певица Инна Архипова, певшая в 20-х годах в Большом театре, в том числе партию Любаши в «Царской невесте». В конце 20-х годов она внезапно исчезла. Исчез и ее муж Борис Герасимов, артист театра оперетты, выступавший на сцене под псевдонимом «Сергеев». Отец часто вспоминал о них обоих. Инна Сергеевна Архипова была гимназической подругой моей мамы и ее сестер, очень талантливая певица, меццо-сопрано, окончившая в Петрограде консерваторию по классу вокала. Диплом ее был подписан знаменитым Глазуновым. Ее муж стал опереточным артистом, судя по всему, не случайно. У него был хороший баритон, но никакого специального музыкального образования он не имел, хотя уже в юности выступал в Екатеринбурге в оперном театре как любитель. Профессиональным артистом он стал уже после революции и гражданской войны, потому что никакой специальности, кроме военной, он приобрести не успел. Помните, Солженицын в «Архипелаге ГУЛАГ» упоминает допрашиваемого в Соловках молодого офицера: какая, мол, у него основная профессия. Ответ был — «пулеметчик!». Окончив в Екатеринбурге реальное училище, Борис поехал продолжать свое образование в Петербург. Однако, будучи моложе моего отца, не успел поступить в Петербургский университет, а с началом Первой мировой войны был зачислен в Павловское военное училище; окончив одногодичный курс, получил звание не прапорщика, а подпоручика. Сразу же после окончания училища он был направлен на фронт во 2-й Софийский полк 1-й пехотной дивизии армии Самсонова и воевал в Восточной Пруссии в должности начальника полковой команды пеших разведчиков. Проявляя беззаветную храбрость, он заслужил награждение тремя солдатскими Георгиевскими крестами и офицерским орденом Святого Георгия. В результате развала армии после февральской революции и приказа № 1 он вернулся в Екатеринбург.

Там он встретился с Инной, приехавшей из Петрограда, и они поженились. Дальнейшая его судьба в хаосе гражданской войны и вплоть до появления вместе с Инной в Москве была отцу неизвестна. Уже будучи в Москве, Борис по каким-то причинам избегал встреч со старыми друзьями, хотя Инна, несмотря на занятость театральной работой, все же изредка бывала у нас дома. Отец узнал от нее только то, что в конце гражданской войны Борис оказался в Иркутске, где тяжело болел. Инна разыскала его в тамошней больнице. Вместе вернулись в Екатеринбург, где Инна пела в оперном театре, но вскоре получила приглашение в Большой, и они перебрались в Москву. Впрочем, московская жизнь их была недолгой, и оба они в конце 20-х годов куда-то исчезли.

В марте 1931 года мой отец был арестован ОГПУ; ему было предъявлено обвинение во вредительстве при составлении первого пятилетнего плана развития печати. Он работал в ту пору в Госплане. Поздно вечером отец со своим коллегой Сергеем Георгиевичем Сбитниковым засиделись у нас дома, составляя статистические таблицы для пятилетнего плана. Пришли одетые в кожанки чекисты, и начался обыск. Сбитников осведомился, не может ли он уехать домой, не дожидаясь конца обыска, ибо время позднее. Спросили: «А как ваша фамилия?» Ответил. Обрадовались: «Вот вы-то нам и нужны как раз, на вас у нас тоже есть ордер!» Почти весь 31-й год они оба провели на Лубянке. В одну из осенних ночей отец внезапно вернулся домой. Приговоренный к ссылке «в места не столь отдаленные», он был отпущен на три дня домой для сборов в дорогу. В ту же ночь вернулся домой к себе и Сбитников. Не без юмора извинился перед женой: «Прости, Сонечка, задержался у Удинцевых, заработались мы с Борисом Дмитриевичем над пятилетним планом».

Рассказывая о «сидении» на Лубянке, отец особо отмечал своих следователей — грубого мужчину со зловещей фамилией Черток и очень вежливую даму, которую заключенные прозвали «ласковой коброй», — Марианну Герасимову. Она оказалась землячкой. Мало того: в гимназии она была ученицей моей бабушки Елизаветы Наркисовны Удинцевой-Маминой и одноклассницей моей тетки Натальи. «Как же, помню Мурку прекрасно, — сказала тетя Наташа, — они еще с Риммой Юровской подружками были и обе мне в альбомчике стихи написали». Альбомчик тут же был продемонстрирован всем нам. Сентиментальные стишки подружек сопровождались изящными рисунками по каким-то японским мотивам.

Отец тогда спросил у Марианны, не знает ли она что-нибудь о судьбе исчезнувшего с нашего горизонта ее старшего брата Бориса. Та с негодованием отвечала, что ее двоюродный брат Борис Герасимов враг советской власти и она о нем говорить не желает.

Отец отбыл срок ссылки в Тюмени. Хлопотами одного из старых друзей нашей семьи, бывшего эсера Г.Г. Сушкина, обратившегося в связи с этим к своему близкому знакомому, П.Г. Смидовичу, в ту пору бывшему председателем комиссии по амнистиям ЦИК РСФСР, отец получил разрешение жить в Москве. Работая в Литературном музее, он встречался иногда со старшей сестрой Мурки Герасимовой — советской писательницей Валерией Герасимовой, тоже гимназической ученицей моей бабушки, первой женой секретаря Союза писателей Александра Фадеева. Разумеется, о своих встречах на Лубянке с Марианной отец ей не рассказывал. Когда грянул 37-й год, в ГПУ пришел Ежов, а прежний начальник Ягода и большинство его сотрудников были арестованы, в том числе и Марианна Герасимова, заведовавшая 5-м отделом — по делам культуры — в Управлении, возглавляемом Я.С. Аграновым. Как-то Валерия, встретив отца, рассказала ему об аресте Марианны и спросила его, не согласится ли он от своего имени посылать ей собираемые Валерией продуктовые посылки: Марианна жаловалась на скудный лагерный паек, а сама Валерия отправлять посылки опасалась из боязни скомпрометировать этим Фадеева. Отец согласился.

Шли годы. В хрущевские времена «ласковая кобра» была реабилитирована и вернулась в Москву. Поселилась на квартире у Валерии. Вскоре по приезде пошла на Лубянку справиться о возможности восстановиться на работе. Вернувшись, ничего не рассказала сестре и повесилась в туалетной комнате. Следователь Черток покончил с собой еще раньше, при аресте в 1937 году на Лубянке.

А в один прекрасный день постучалась в дверь несколько постаревшая, но очень бодрая и радостная Инна Архипова. Рассказала, что в те дни, когда ее муж Борис Герасимов был арестован и, по-видимому, тут же расстрелян, она была уволена из Большого, выслана из Москвы и осела в Харькове, где пела в оперном театре. При стремительном наступлении немцев в 1941 году не успела эвакуироваться и продолжала петь в опере и при немцах. При столь же стремительном отступлении немцев в 1943 году она сочла для себя безопаснее не ждать ареста за работу при немцах, а уехать на Западную Украину, где преподавала в музыкальной школе во Львове. Там же через некоторое время вышла замуж, но после войны муж был арестован по обвинению в украинском национализме и выслан в лагеря под Хабаровск. Инна решила добровольно ехать вместе с ним и разделила его участь — сначала в этапировании в холодной «теплушке», где высылаемые постепенно умирали от холода и голода, а затем в работах на лесоповале в дальневосточной тайге. Однажды какой-то высокопоставленный кагебэшный инспектор из Хабаровска обнаружил в ее личном деле диплом об окончании Петербургской консерватории за подписью знаменитого композитора Глазунова и предложил ей работу в музыкальной школе в Хабаровске. Она согласилась, но поставила условием, чтобы вместе с ней в этом городе отбывал свою ссылку и ее муж. Согласие на это было дано, и они поселились в Хабаровске. А там подошла и реабилитация. Они направились сначала в Новосибирск к моей тете Гале — гимназической подруге Инны, потом к нам в Москву и, наконец, к Черному морю — в Лазаревское, где купили часть дома и прожили еще несколько счастливых лет до своей кончины. Бывая временами у нас, Инна избегала воспоминаний о своем первом муже.

Отец же часто вспоминал Бориса Герасимова — очень яркого, необычайно талантливого и смелого человека, горевал о его трагической судьбе. До конца своей жизни отец так и не узнал ничего о подробностях перипетий судьбы Бориса в годы гражданской войны.

Папа всю жизнь занимался работой с литературным наследием и архивом своего дяди Д.Н. Мамина-Сибиряка и помогал в создании литературно-мемориальных музеев писателя в Свердловске (ныне снова Екатеринбурге) и Висиме (пригородный район Нижнего Тагила). Уже после смерти отца, последовавшей в 1973 году, я бывал в этих музеях и изредка переписывался с его сотрудниками, делясь сведениями о судьбе нашей семьи и о попытках приведения в порядок отцовского архива. В одном из писем я написал об обстоятельствах ареста отца и встрече его с «ласковой коброй» — Марианной Герасимовой. В ответ на это получил сведения, ставшие известными моим уральским знакомым при раскрытии секретных архивов КГБ.

Выяснилось, как сообщил мне энтузиаст, любитель-историк Николай Борисович Неуймин, что Борис Герасимов вернулся в Екатеринбург в 17-м году из армии в чине капитана, награжденный многими боевыми орденами за храбрость, проявленную в боях с немцами. Вскоре на Урале стала формироваться Белая армия, позднее, после переворота в Омске, ставшая армией адмирала Колчака. Борис Герасимов возглавил организацию 25-го Екатеринбургского добровольческого полка, сформированного в основном из студентов, гимназистов, реалистов, кадетов и мелких городских и заводских чиновников. Он стал командиром этого полка, вошедшего в корпус генерала Каппеля; за проявленные боевые успехи полк (единственный!) был удостоен названия «Полк имени адмирала Колчака». Кажется, именно этот полк проводил «психическую атаку», показанную в известном кинофильме «Чапаев». В 1919 году Борис Герасимов имел уже чин полковника (а позже — генерал-майора, по данным следственного дела Екатеринбургского ЧК). После ареста Колчака в Иркутске и начавшегося распада Белой армии он сначала отходил с дивизией Войцеховского в сторону Китая, но вскоре вернулся к Иркутску на розыски Инны Архиповой, оставшейся в оперной труппе иркутского театра. Он сдался сам или был взят в плен в Черемхове группой красных партизан Щетинкина. При первом же допросе открыто заявил, что он «доброволец» (таких особенно ненавидели в отличие от принудительно призванных), был жестоко избит ударами прикладов по голове до сотрясения мозга и на два-три месяца оказался в больнице. Это и спасло его тогда от немедленного расстрела. Оказавшийся захваченным вместе с Борисом его брат Алексей не признался, что и он «доброволец», был позднее судим в Томске и расстрелян.

Инна разыскала Бориса в иркутской больнице; ей удалось подлечить его и устроить в оперную труппу театра. Борис участвовал в оперных спектаклях. Однако вскоре по чьему-то доносу он был арестован прямо за кулисами после исполнения партии в опере «Демон» и отправлен в екатеринбургскую ЧК. Инна последовала за ним. Во время следствия он уже тогда подвергся ожесточенным обвинениям своей двоюродной сестры Марианны, упрекавшей его в том, что он не добился освобождения из колчаковской тюрьмы ее отца, а Бориного дяди Анатолия Сергеевича Герасимова, бывшего при большевиках комиссаром по культуре Урала. Тем не менее Борис был отпущен на свободу по ручательству командовавшего дивизией Красной Армии Г.В. Малкина, мужа моей тети Гали (я уже говорил, что все сестры моей мамы дружили с Инной Архиповой, а Галина была ее самой близкой подругой). Это позволило ему уехать вместе с Инной из Екатеринбурга в Москву, где он на какое-то время оказался вне внимания чекистов и пел в московском театре оперетты под старым оперным псевдонимом —Сергеев. Все же довольно скоро он был обнаружен (как можно думать, не без помощи Марианны Герасимовой) в ходе специальной операции по ликвидации остатков белого офицерства под сентиментальным кодовым названием «Весна», арестован и расстрелян. Так закончилась жизнь этого храброго подпоручика, ставшего генералом армии адмирала Колчака.

Интересно, что его злосчастная судьба не отразилась ни на судьбах его двоюродных сестер Марианны и Валерии, с которыми он рос в семье своего дяди Анатолия после гибели отца, геолога Апполинария Герасимова, в экспедиции на реке Лозьве, ни на судьбе его младшего брата, ставшего выдающимся и преуспевающим советским кинорежиссером Сергеем Апполинарьевичем Герасимовым. Примечательно и заслуживает уважения, что в своих опубликованных еще при жизни воспоминаниях С.А. Герасимов упоминает о своих старших братьях Борисе и Алексее и не боится сказать, что очень любил их. Видно, аппетиты мстителей в ту пору уже были вполне удовлетворены казнью Бориса. Да и сами-то мстители почти все были в годы ежовского террора арестованы и большей частью уничтожены, так что и мстить-то семье Герасимовых за генеральство юного подпоручика Бориса Герасимова было уже некому.

Среди таких же прапорщиков— генералов армии адмирала Колчака, погубленной в известной мере предательством чехословацкого корпуса и французских и британских «советников» при штабе армии, были счастливо спасшиеся, ушедшие в эмиграцию. Запомнились мне стихи одного из тех «счастливых» эмигрантов (захвачен в 1945 году в Харбине и вскоре расстрелян) Арсения Несмелова (Митропольского) — дань памяти А.В. Колчаку.